Главная
Книги
Сериалы
Кино
Игры
Выберите социальную сеть, через которую хотите войти на сайт

Влас Дорошевич

В книге представлено 33 лучших юмористических рассказа, вышедших из-под пера блестящих русских и зарубежных писателей, «королей смеха», творивших на рубеже XIX–XX вв. Смех – это одно из наиболее ценных достояний человека, свидетельство его свободы и гарант хорошего настроения. Благодаря этой книге Вы узнаете как и над чем смеялись в разных уголках земли более ста лет назад. Тематика рассказов различна, однако их объединяет величайшее авторское умение подмечать веселое и комичное даже в самых скучно-серых бытовых вопросах, меткость характеристик и легкий слог.
«В Большом театре Мазини и Станио чаровали публику в „Трубадуре“. Красавец Станио сверкал в „Пророке“. Молодой Мазини увлекал каватиною в „Фаусте“. Дезире Арто потрясала в Валентине. Джамэт гремел своим „Пиф-паф“ в Марселе и песнью о золотом тельце в Мефистофеле…»
«Иванов-Козельский. Какие светлые, какие мрачные воспоминания вызываешь ты, – это имя. Я знал двух Ивановых-Козельских. Одного – артиста, находившегося на вершине своей славы, полного таланта, сил, любви к искусству; его глаза горели восторгом, когда он говорил о своем боге – Шекспире и о пророке этого театра – Томазо Сальвини; он был идолом толпы, переполнявшей театр; идолом, глаза которого сверкали вдохновением и звуки голоса западали глубоко в сердце…»
«Чтоб ознакомить наших терпеливых читателей с манерой наших великих писателей, мы обратились ко всем современным „звёздам литературы“ с просьбою написать „сочинение“ на заданную тему…»
«„Жизель“ – это балетная „Русалка“. Одна и та же история. Эту грустную сказку Теофиля Готье надо рассказать трогательно, изящно и красиво. Г-жа Коралли это сделала. Г-жа Коралли прекрасная драматическая актриса. Ее мимика „говорит“. Как танцовщица, это танцовщица удивительно красивых движений…»
«– Марья Гавриловна. Так фамильярно зовет ее Петербург, Одесса, Нижний Новгород, Тифлис, Варшава, Москва, Ростов-на-Дону, Казань, Полтава, – вся Россия. В Париже вы не услышите слова „Бернар“, – Париж зовет свою великую артистку просто „Сарой“…»
«Есть такой еврейский анекдот. Старый еврей рассказывает: – Ай, ай, ай! До чего нынче народ шарлатан пошел. – А что? – Присватался к нашей дочке один себе жених…»
«На дне гниют утонувшие люди. В ночлежке живут какой-то барон, прошедший арестантские роты, „девица“, гуляющая по тротуару, спившийся актер, телеграфист, сидевший в тюрьме за убийство, вор, „наследственный вор“, еще отец его был вором и умер в тюрьме. От них смердит…»
«Мне кажется, – я вижу кладбище, и принц Гамлет в черном плаще, с бледным, печальным лицом, – бродит среди памятников. Вместо „друга Горацио“ с ним „1-ый актер“, – тот самый, который со слезами читал рассказ о бедствиях Гекубы, – хотя „что он Гекубе, и что Гекуба ему?“. Только „могильщик“ изменился. Одно из тех лиц, которые мы видим на всех юбилеях – живых и мертвых…»
«Пусть на этом скромном надгробном памятнике, моем фельетоне, будет ласковое имя, каким его звали, под которым его любили. Лентовский рассказывал, как создался «давыдовский жанр»…»
«Завтра в театре „Аквариум“ празднует свой 35-летний юбилей М.А. Дмитриев. – М.А. Дмитриев? Кто такой М.А. Дмитриев? – Дмитриев? Это – Шпоня! – А! Шпоня!…»
«Бедный, бедный Ленский! Он начал «Гамлетом» и кончил «Королём Лиром». Москва познакомилась с Ленским в Общедоступном театре, на Солянке. Это был деревянный театр. Даже лестниц не было…»
«Проклятый Касьянов год! Горе за горем несет он России. Со дня смерти Тургенева мы, русское интеллигентное общество, не несли такой потери, какую понесли сейчас. Умер Антон Павлович Чехов. Вот истинное национальное горе…»
«Умер Е.М. Рахимов. У Томмазо Сальвини не стало больше злейшего врага. Сальвини играл в Одессе с русской труппой. Рахимову дали роль Яго…»
«Скончался А. Г. Кашкадамов. Это имя вызывает у меня далекое-далекое воспоминание. И не рассказать его было бы неблагодарностью к покойному. Это было очень давно…»
«У «Хижины дяди Тома» нет памятника. Но у мистрисс Бичер-Стоу есть такой памятник, какого нет ни у одного писателя мира. Этот памятник – миллионы полных благодарности человеческих сердец…»
«„Сегодняшний день есть день величайшего торжества!“ С этой знаменитой поприщинской фразой проснутся сегодня все балетоманы. Сегодня – юбилейный бенефис Марии Мариусовны Петипа. Юбилей, совершенно не похожий на все юбилеи!..»
«Сцена представляет ад перед праздниками. Всюду надписи огненными буквами: „Большой выбор чертей“, „Ведьмы оптом и в розницу“, „Покойники свежего получения“, „Отделение младенцев“. Черти бегают, высуня язык. Вельзевул сидит за выручкой. Господа, длинноволосые, плешивые, старые, молодые, почти младенцы. Дамы хорошенькие и такие, про которых обыкновенно говорят „мордальон“. „Мордальонов“, впрочем, больше. Все это шумит, гамит, торгуется. Входит господин довольно испанистого вида…»
«Двадцатипятилетний юбилей В.А. Гиляровского как „короля репортеров“ приходился на осень 1905 года. Между 17 октября и 9 декабря… То было время не для королевских юбилеев! Сегодня празднуется 25-летний юбилей беллетриста Гиляровского…»
«Городская управа. Председатель и члены сидят за столом…»
«На банкете в честь Варламова один присяжный поверенный поднялся и сказал: – Глубокоуважаемый Константин Александрович! Вы наш национальный артист. У вашего таланта русская душа. Мы – народ защиты! Везде. В жизни, в суде, на сцене…»
«Дорогой друг! Надеюсь, вы не будете особенно пенять на то, что в течение восьми дней я пишу второе письмо. Но у меня есть на это уважительные причины, мой дорогой друг. Я не могу удержаться от желания похвалиться одним учреждением, которым недостаточно гордится Одесса…»
«Смерть Ферреро! Московские критики большие Неуважай-Корыта. Ферреро расхвалил Петербург. – Нам Питер не указ! – Мы сами с усами…»
«1-й актер (падая). О, помогите! 2-й актер. Что с ним! 3-й актер (печально и торжественно). На этих монологах он вывихнул язык!..»
«В белом платье вышла вперед г-жа Федорова и, держа в слегка дрожащих руках адрес, прочла „проникновенным“ голосом, – в Малом театре умеют прочитать! – приветствие Малого театра А.П. Чехову. Приветствие теплое, как слезы умиления…»
«По поводу моего обращения к министру финансов я получил много писем. Они дышат ужасом перед пьяным ураганом, который может пронестись над Россией, – который должен пронестись над нею, если не будет принято мер. Из провинции подтверждается справедливость моих слов…»
«Один знатный, но образованный иностранец, приехавший в Петербург, говорил одному петербуржцу: – Конечно, что больше всего меня интересует, – это ваш драматический театр. Мне будет интересно увидать на вашей образцовой сцене Пушкина…»
«Мистер Крэг сидел верхом на стуле, смотрел куда-то в одну точку и говорил, словно ронял крупный жемчуг на серебряное блюдо: – Что такое „Гамлет“? Достаточно только прочитать заглавие: „Гамлет“! Не „Гамлет и Офелия“, не „Гамлет и король“. А просто: „Трагедия о Гамлете, принце датском“. „Гамлет“ – это Гамлет!..»
«Франческа да-Римини так рассказывает в „Божественной комедии“ о любви к Паоло, о смерти: – Однажды мы читали историю Ланчелота, вдвоем и беззаботно. Одна строка нас погубила! Когда мы прочли, как этот страстный любовник покрыл поцелуем улыбку на устах, которые он обожал, – тот, кого даже здесь никогда не разлучат со мной, весь дрожа, прильнул поцелуем к моим устам. Книга и тот, кто ее написал, были нашими могильщиками, – и в этот день мы больше не читали…»
«В последний раз с Георгом Парадизом я встретился, – извините за декольте воспоминаний, – в купальне. Он выходил из воды, и я не удержался от восклицания: – Наконец-то вижу вас, Herr Director, в настоящем костюме антрепренера! Георг Парадиз разразился хохотом…»
«Герой дня, бесспорно, г. Литвин. О нем говорит вся русская пресса. И благодаря нескромности газет, мы знаем имя этой „прелестной маски“. Его зовут…»
«Известие в духе времени. За последнее время у нас царит обвинительное направление. Я отношусь с величайшим почтением к правосудию и преклоняюсь пред милосердием. Правосудие родилось на земле, родина милосердия – небо. Это с неба звучал голос…»
«А. В. Сухово-Кобылин – загадка в русской литературе. Он написал три пьесы: „Свадьбу Кречинского“, – пьесу, ставшую классической, „Дело“, которое произвело потрясающее впечатление, когда было поставлено, и которое редко даётся теперь потому же, почему редко даётся „Горькая судьбина“ Писемского, – уж очень „отжитое время“ в ней описывается, – и, наконец, „Смерть Тарелкина“, с которой, наконец, снят запрет, и которая с сегодняшнего дня займёт почётное место в русском репертуаре…»
«Десять лет тому назад, в этот день, в Художественном театре весь зал, поднявшись как один человек, стоя аплодировал горячо и восторженно. И только тому, к кому неслись эти аплодисменты, кричали: – Сядьте!.. сядьте!.. Антон Павлович Чехов был болен и слаб. Он не хотел этого чествования…»
«Десять лет тому назад, в этот день, в Художественном театре весь зал, поднявшись как один человек, стоя аплодировал горячо и восторженно. И только тому, к кому неслись эти аплодисменты, кричали: – Сядьте!.. сядьте!.. Антон Павлович Чехов был болен и слаб. Он не хотел этого чествования…»
«Это было в Вероне. В маленьком городке, куда приезжают люди со всего мира, чтобы опустить свою визитную карточку в саркофаг Джульетты. Вы знаете, что итальянцу, может быть, иногда не на что пообедать, – но у него всегда найдется лира на театр и пять чентезимов на газету…»
«Мир праху этого мирного человека. Что за необыкновенный совместитель! Контролер театра Корша, исторический романист и священник. Старые москвичи не могут себе представить „старого Корша“ без Д.С. Дмитриева…»
«Пир в конторе. Контора. Тенора пьют декокты. Придверники разносят капли, хинин, антипирин и проч. Г-н Шаляпин сидит в костюме Руслана. Богатырь в вицмундире: Сядем мы за почестен стол, Уж мы гой еси, мы подумаем, Что играти нам, воспевати что, То ли „Фауста“, с „Кавалерией“, „Риголетто“ ли с „Травиатою“…»
«Есть человек, который мог бы составить: – Путеводитель по России. Для гг. актеров. Город такой-то. Какой в нем театр? Сколько сбору? И что надо тамошней публике?..»
«Опочил после многих лет радостного творчества артист Неделин. Благодарная память ему. Память?.. От актёра не остаётся ничего. Это не так…»
«– Вы бываете за кулисами?! Человек, который бывает за кулисами! Десятки мужчин и сотни дам хотели бы быть на вашем месте…»
«Почитайте газеты, и вы прочтете удивительные вещи. Знаменитый итальянский трагик Цаккони с колоссальным успехом играет в Петербурге „Власть тьмы“. Другой знаменитый итальянский артист Новелли, с громадным успехом гастролирующий в Париже, производит потрясающее впечатление в тургеневском „Нахлебнике“…»
«Заставим служить новой России лучшего из слуг старого режима. Единственного государственного человека этого режима. Самого умного, самого талантливого…»
«Это случилось 25 лет тому назад. Россия потеряла нотариуса и приобрела артиста. 25 лет тому назад Курск был смущен неожиданным происшествием. Старший нотариус Иван Платонович Киселевский поступил в актеры…»
«Вот уже восемь лет, как г-жа Иветта Гильбер состоит несменяемою „любимицей“ парижской публики. Так долго в Париже не держалось ни одно министерство! И вы понимаете, с каким интересом я шел в Café Ambassadeurs посмотреть на эту удивительную женщину, сумевшую сделать постоянными парижан!..»
«Одна из московских злоб дня – „пертурбации“ в Художественно-общедоступном театре. – Дело рушится! Это „известие о смерти сильно преувеличено“. – В деле раскол. Это ближе к истине…»
Влас Михайлович Дорошевич (1865–1922) – выдающийся журналист, публицист, писатель, блестящий театральный критик, «король фельетонов». Учился в нескольких московских гимназиях, откуда неоднократно исключался; гимназический курс завершил экстерном. Был репортером «Московского листка», «Петербургской газеты», писал юмористические заметки в «Будильнике». Известность его началась в 1890-х годах, со времен работы в знаменитом «Одесском листке». С 1902 по 1917 годы редактировал газету И. Д. Сытина «Русское слово». В этот период издание стало самым читаемым и многотиражным в Российской империи. Книгу «Каторга», представленную в этом томе, Дорошевич написал в 1903 году после своего путешествия на Сахалин – самый отдаленный остров Российской империи, освоенный беглыми людьми, каторжниками и поселенцами. Писатель сумел воссоздать вполне реалистическую картину трагедий и ужасов Сахалина: его тюрем, палачей, преступников всех мастей – убийц, людоедов, воров, авантюристов. Книга эта имела большой успех, не раз переиздавалась, в том числе и за рубежом.
В 1903 году русский журналист и писатель Влас Дорошевич (1864–1922) написал книгу о Сахалине – самом отдаленном острове Российской империи, освоенном беглыми людьми, каторжниками и поселенцами. Книга имела большой успех, не раз переиздавалась, в том числе и за рубежом. В. Дорошевич сумел воссоздать вполне реалистическую картину трагедий и ужасов Сахалина: его тюрем, палачей, преступников всех мастей – убийц, людоедов, воров, авантюристов.
«Празднуют 35-летний юбилей Ф. П. Горева. Всё был Макс Холмин, – и вдруг „Старый барин“. Как быстро несётся поток жизни! Словно это было только вчера…»
«Вот запоздавший спектакль. „Эпизоды Отечественной войны“ С.С. Мамонтова следовало поставить в 1912 году. А драму П.Д. Боборыкина „Соучастники“ – двадцать лет тому назад. Когда г-жа. Ермолова играла молодые роли и покойный Горев играл еще jenne-premier'ов. Произведение г. Боборыкина не пьеса. Это только канва…»
Дальше

Категории